Бывший президент «Аэрофлота» - о том, что его заставило инвестировать в биотехнологии
ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН ЗДОРОВЬЯ ВИТАБИО

8 495 625-27-57 Москва

8 800 555-65-61 бесплатный звонок по РФ

Пн-пт: 10:00 — 19:00

Сб-вс: выходной

Закрыть
Ваше имя
Контактный телефон
Удобное время звонка

ИММУННАЯ СИСТЕМА ЧЕЛОВЕКА — ЭТО НЕ МВД, А МИД

 

Бывший президент «Аэрофлота» - о том, что его заставило инвестировать в биотехнологии
ТЕКСТ: ОЛЬГА ГОНЧАРОВА


Александр Зурабов, младший брат экс-министра здравоохранения и действующего посла РФ на Украине Михаила Зурабова, в прошлом - президент компании «Аэрофлот» и совладелец признанного в марте 2016 года банкротом Внешпромбанка, оказался крупным инвестором на рынке биотехнологий. Как стало известно VM, с начала 2000-х он вложил несколько сотен миллионов рублей в разработку и продвижение клеточных технологий и фармпродукции на основе бактериофагов, а в конце 2015-го выкупил у государства знаменитый Институт инженерной иммунологии. В интервью VM предприниматель впервые рассказал о своем биотехнологическом бизнесе и других многочисленных проектах, о семейных традициях и о том, почему медицинское сообщество недооценило начатые его братом реформы здравоохранения.

 

«ПРЕДСТАВЬТЕ, КАК «ГАЗПРОМ» ПОДПИСЫВАЕТ ДОГОВОР С «КЛУБОМ ДРУЗЕЙ БУРАТИНО»

—  Что привело вас в сферу медицины и биотехнологий?

—  В 2004 году, когда я закончил свою дея­тельность в большом бизнесе — покинул пост председателя совета директоров компании «Аэрофлот» — и задумался о том, чем заняться дальше, появилось несколько проектов, в ко­торые я инвестировал.

Один из первых - «По­кровский банк стволовых клеток», следом — компания «Ребион», производящая серию распылителей для воздуха на основе эфирных масел и экстрактов растений, которые мы на­зываем аэровитаминами, и, наконец, компания «МикроМир», специализирующаяся на произ­водстве косметики и средств наружного приме­нения на основе бактериофагов.

—  Говорят, ваш интерес к медицине и биотех­нологиям — семейный. Ваша мама — Энгелина Зурабова — известный микробиолог, брат — в про­шлом министр здравоохранения.

—  Да, мама занималась разработкой средств защиты растений, она автор ряда бакте­риологических препаратов, включающих в себя патогенные бактерии для вредителей.

И конечно, это было частью наших семей­ных разговоров. Хотя мы с братом были детьми и не особо участвовали в дискуссиях, но постоянно слышали дома термины «ви­рулентность», «патогенез» и другие. Однако это никак не повлияло на наш с ним выбор профессии. Мы оба ушли в математику, кибернетику и так далее и всю жизнь зани­мались другими вещами. С братом мы, безус­ловно, всегда тесно общались, но даже когда он был министром здравоохранения, никогда не обсуждали его работу в Минздраве и темы, связанные с медициной.

—  В начале 2000-х СМИ писали, что вы после ухода из «Аэрофлота» вложили средства в компа­нию по производству VIP-подарков «Клуб друзей Буратино».

—  Да, такой проект действительно существо­вал. Дело в том, что, когда я работал в крупных структурах, часто замечал: топ-менеджерам дарят похожие подарки, которые ходят по кру­гу. Моя идея была в том, чтобы сделать индиви­дуализированные подарки, это и легло в основу той компании.

—  Откуда такое название?

—  Название придумал я сам — отчасти, чтобы эпатировать публику, отчасти, чтобы прове­рить потенциальных клиентов. Представьте себе, как правление, скажем, «Газпрома» подписывает договор с компанией «Клуб друзей Буратино». Если топ-менеджер согла­сится на подписание такого договора, зна­чит, он наш клиент, и с ним можно работать дальше.

—  И какие подарки вы делали?

—  Например, торты по индивидуальному заказу. Такие идеи мы разрабатывали вместе с моим другом Игорем Журавлевым, гендирек­тором сети «Кофемания». Например, у чело­века юбилей, и он работает в Госдуме, а живет на Дальнем Востоке. И вот мы делаем для него торт, на котором есть железная дорога, здание Госдумы, какой-нибудь порт. Тогда это было востребовано, у людей были деньги, и была некая раскованность.

—  Эта компания и сейчас работает?

—  Закрылась. Работала в течение несколь­ких лет, но потом идея изжила себя. Ведь нашей аудиторией были крупные руководители. Пока я был одним из них, все двери были передо мной открыты, когда ушел, круг общения изменился.

—  И тогда вы занялись биотехнологиями?

—  У меня было еще несколько проектов. Например, компания «Клуб Z», поставщик продуктов питания по спецзаказу. Здесь я тоже отталкивался во многом от собствен­ных потребностей. Например, я хотел точно знать, где была выловлена рыба, которую я ем. Я никогда не рисковал есть в Москве устри­цы. Когда появилась компания, я всегда знал, что в самолет, который прилетел в Москву, устрицы погрузили сегодня, выловили их три дня назад, и с ними все хорошо. У меня было около 200 клиентов. Проект не был убыточным, но и денег не приносил, так как я не видел смысла выставлять своим знако­мым какую-то бешеную маржу. Делал так, чтобы компания окупалась, и этим ограни­чивался.

Будет здорово, если в каждой семье в морозильнике будет хлеб, сделанный профессионалами, и через 20 минут на столе появится свежеиспеченная буханка

Потом в Санкт-Петербурге у меня появилась компания «Европейский хлеб», которая до сих пор делает замороженные хлеб, круассаны и другие изделия.

Она довольно успешна. Я поддержал эту идею в свое время, потому что понял, что технология заморожен­ного хлеба более экономична, там практиче­ски нет отходов. Основные покупатели этой продукции — сети супермаркетов «Ашан», Metro, Selgros, отели, рестораны, компании бортового питания и другие. Сейчас я ду­маю о том, чтобы добраться с замороженным хлебом до конечного потребителя.

Мы жестко следим за качеством нашей продукции, имеем немецкий сертификат качества производства, не экономим на ингредиентах.

Будет здорово, если в каждой семье в морозильнике будет хлеб, сделанный профессионалами, и через 20 минут на столе появится свежеиспеченная буханка на радость членам семьи или гостям. Все эти примеры демонстрируют то, что меня может потенциально заинтересовать.

—  Сколько средств вы вложили во все эти проек­ты, включая биотехнологии?

—  Несколько сотен миллионов рублей в каж­дый, всего более 1 миллиарда рублей.

—  Вы говорите, что, затевая бизнес, вы отталки­вались от собственных потребностей. С медици­ной и биотехнологиями тоже так было?

—  Точно так же. Я начал входить в такой воз­раст, когда ты можешь еще сохранить свою активность и здоровье, если перейдешь на ле­карства. Мне показалось интересным отодви­нуть этот момент.

—  А как получилось, что ваш первый проект в этой сфере оказался связан со стволовыми клетками — весьма неоднозначной с точки зрения закона темой?

—  В начале 2000-х я познакомился с Алексан­дром Смольяниновым [тогда - гендиректор ООО «КриоЦентр Санкт-Петербург». — УМ]. Александр Борисович участвовал в похожем проекте, представляя в Санкт-Петербурге мо­сковскую структуру, и предложил мне создать новую компанию, связанную с клеточными технологиями.

Мне показалось, что это пер­спективно, а поскольку забор пуповинной крови тогда в России уже был разрешен и это был далеко не первый банк, я сказал: «Давай». Александр Борисович бессменно руководил «Покровским банком стволовых клеток» вплоть до мая прошлого года, когда он скоропостижно скончался.

—  Вас тогда не смутила законодательная неопределенность — например, отсутствие понятия донорства биологического материала и так далее?

—  Сложный вопрос. Во всем мире пуповин­ная кровь занимает около 30% только в обла­сти трансплантации онкогематологическим больным, а у нас за последние 10 лет она в таких операциях использовалась, по моим данным, всего лишь несколько раз. Но мы, создавая компанию, ориентировались на то, что пусть и с задержкой, но в будущем по­вторим мировые тренды. Пуповинную кровь начали использовать в онкогематологии за рубежом в начале 80-х, и вот с тех пор они поднялись до уровня 25-30%. Когда-нибудь и мы, возможно, достигнем таких показате­лей.

Мы создали предпосылки для внедрения регенеративной ортопедии, использования клеточных технологий при лечении диабета, цирроза печени и других заболеваний. Ажио­таж первых лет вокруг клеточных технологий уже схлынул, но сегодня понятно, что если они и не вылечат, то, по крайней мере, способны облегчить человеку его состояние. Есть хоро­шие результаты в ортопедии, когда сочетанное использование пуповинной крови при вме­шательстве, например, на суставе, позволяет ускорить регенерацию тканей.

—  Банк сотрудничает с профильными медицин­скими центрами?

—  Мы пробовали работать с ЦИТО над соз­данием трансплантата для хрящевой ткани

в суставах. Несколько раз возили их сотрудни­ков в Прагу, чтобы показать, что в Европе все это давно существует. Но это не вызвало у них особенного интереса. Когда появился фонд «Сколково», я создал и зарегистрировал двух его резидентов, которые планировались под развитие клеточных технологий, но уже через полгода свернул эту активность.

—  Почему?

—  Специалисты «Сколково» работали по до­вольно странной схеме. Они собирали заявки, веером рассылали их зарубежным экспертам, предлагая ответить на вопрос, интересно это или нет. И здесь есть две ошибки. Во-первых, существует аксиома: «Если вас за вашу идею похвалили, значит, ее уже кто-то реализовал». Какой смысл спрашивать людей, занимающих­ся похожими вещами, хороша идея или нет.

А второе, я разговаривал с западными экспер­тами, спрашивал их мнение, а они отвечали: «Учитывая условия, на которых мы сотрудни­чаем со «Сколково», нам проще дать быстрый и уклончивый ответ, чем вникать». Так что я оставил эти проекты. Хотя тогда, думаю, я был единственным соинвестором, готовым вложить в проекты живые деньги наравне со «Сколково». Другие инвесторы приноси­ли банковские гарантии, письма поддержки.

Но такой странный подход и чудовищная бю­рократия «Сколково» разочаровали.меня в этом фонде.

—  С зарубежными компаниями пробовали сотрудничать?

—  Да, мы сотрудничали, например, с амери­канским банком пуповинной крови Stemsite, специалистами из британского банка пуповин­ной крови, которые проводили аудит нашей деятельности.

Но в результате этого сотрудни­чества, к сожалению, поняли, что находимся на разных планетах и не можем взаимодейство­вать. Например, простейший вопрос перевозки клеточного материала вырастает у нас в такую организационную проблему, что это отбивает всякое желание работать дальше. И подобных примеров много.

—  Западный опыт коммерциализации клеточных технологий вам никак не помог?

—  Очень мало. За рубежом биотехнологическая модель сейчас — это модель блокбастера. Люди хотят вложить деньги и на выходе получить блокбастер, который бы продавался на мил­лиарды долларов в год. При этом выведение на рынок любого фармацевтического продукта в США стоит минимум $3-4 млрд.

С клетками еще сложнее - они и там сложно регулируют­ся. Я помню выступление одного американца в 2007 году, который говорил, что с 90-х годов в FDA было подано несколько тысяч зая­вок на клеточные продукты, а регистрацию прошли только две. Идея блокбастера толкает к тому, чтобы продукт стал универсальным.

А в клеточных технологиях такое маловеро­ятно. Таким образом, много средств тратится на выведение продукта на рынок, а в итоге он не оправдывает ожиданий. Есть отдельные успешные примеры в ортопедии, но опять же это индивидуальная клеточная терапия, это не блокбастер, и больших денег она не подни­мет. Поэтому в клеточных технологиях ничего коммерчески убедительного в мире с начала 90-х не произошло.

—  На чем сейчас зарабатывает ваш банк?

—  Прежде всего это сбор и хранение пуповин­ной крови рожениц из Санкт-Петербурга и Се­веро-Западного федерального округа. То есть мы выделяем клетки из пуповины и храним их для семьи. В итоге половина содержащихся в банке образцов — именные, за которые семья заплатила, а половина — донорские, за которые никто не платил, но которые мы используем преимущественно для научных целей и экс­периментов. И они являются потенциальным донорским материалом для трансплантаций.

Кроме того, несколько лет назад мы открыли при банке клинику регенеративной медици­ны на 12 коек, арендовали этаж на территории Покровской больницы в Санкт-Петербурге, оборудовали и отремонтировали его. Таким образом, у нас сейчас два доходных компонен­та — хранение пуповинной крови и неболь­шая часть выручки, которую нам приносит клиника.

—  Противопоставление зарубежной и отечествен­ной практик не разубедили вас в перспективности проекта?

—   Не поработав, я бы не смог сделать тех выво­дов, о которых говорю сейчас. Для этого нужно быть внутри, ездить, разговаривать, встре­чаться, переписываться. Кроме того, хранение пуповинной крови позволяет держать компа­нию на плаву, мы движемся дальше, поэтому — нет, не разубедили.

К слову, с бактериофагами ситуация за рубежом почти такая же. Там специалисты в области бактериофагии ушли в гигантский отрыв с точки зрения анализа, в теории фаги исследованы вдоль и поперек.

Но пока они ходят по одному и тому же кругу, проводят клинические испытания, но с боль­шим трудом выводят продукты на рынок. Известен пример ученых из НИИ бактериофа­гии, микробиологии и вирусологии им. Г. Эли- ава в Тбилиси, которые в 90-е эмигрировали в США. И с тех пор при всех их усилиях им удалось зарегистрировать только один препарат как БАД для обработки пищевых продуктов против одного патогена (листерии), сейчас они пытаются сделать что-то еще, но все это очень медленно.

 —  Тем не менее вы посвятили свой очередной про­ект именно бактериофагам. Как так?

Бактериофаги, Отофаг, Фагодент Фагодерм, Фагогин

—  В 2007 году я познакомился со специалиста­ми в области бактериофагии и с ними создал компанию «Инвистра», которая выпускала про­филактические средства с бактериофагами для кожи, интимной гигиены и так далее. Я видел, что компания росла, а потом вдруг останови­лась в развитии.

Дело в том, что реализация их продукции шла по линии сетевого маркетинга, а серьезные продукты так продавать уже не­возможно. Тогда я предложил микробиологам Валентине Михайловне Поповой и Евгению Леонидовичу Жиленкову заняться продвиже­нием фаготерапии основательно, системно, но в другом проекте. Они согласились, и я со­здал под них компанию «Микромир».

—  Каких инвестиций потребовал этот проект? 

—   Несколько сотен миллионов рублей. Значи­тельная часть средств была направлена на обо­рудование - один электронный микроскоп стоил около $1 млн. Первой задачей для ми­кробиологов стало создание коллекции бакте­риофагов, и первые три года они занимались только этим — описанием, созданием паспорта для каждого бактериофага и так далее.

А когда к 2012 году коллекция фагов превысила 400 единиц, мы стали выводить на рынок профи­лактические средства разного направления. Сейчас у нас четыре продукта: Фагодент, Фагодерм, Отофаг и Фагогин.

Это поливалентные препараты, в каждом из которых содержится от 40 до почти 60 бактериофагов. Отбор «ми­шеней» мы проводим на базе очень большого материала, работаем с десятками клиник, собираем бактерии, подбираем фаги, смотрим активность и так далее. 

И это позволяет нам собирать такие составы фагов в наших пре­паратах, которые, по нашим оценкам, соот­ветствуют 70—80% наиболее часто встречаю­щихся бактерий в соответствующих биотопах организма. Эту продукцию мы регистрируем как косметическую или профилактическую, а не как лекарственные препараты.

— Мы регистрируем средства с бактериофагами как косметические или профилактические, а не как лекарственные препараты

—  Почему?

—  По нескольким причинам. Во-первых, сейчас происходит пересмотр той теории, которую в медицинской литературе называют «парадиг­мой Коха». Эта теория базируется на понима­нии, что за всяким инфекционным заболева­нием стоит один микроорганизм, который его вызывает. Когда эта парадигма только возникла во второй половине XIX века, она представ­ляла собой большой шаг вперед для науки того времени. 

Открытие антибиотиков только добавило этой теории убедительности, пото­му что универсальность антибиотиков сняла необходимость доказательства точности самой парадигмы! То есть врач дает больному анти­биотик, он «выкашивает» все, и уже не имеет значения, что там было изначально. Благодаря антибиотикам врачи спасли множество людей.

С другой стороны, еще во времена открытия парадигмы Коха у этой теории были серьез­ные оппоненты — Гамалея, Сеченов, Павлов. Известный советский патологоанатом Ипполит Давыдовский еще в 1962 году критиковал обще­принятое в медицине представление о причи­нах возникновения заболеваний.

Это раньше считалось, что иммунная система — это МВД, призванное бороться с теми, кто пытается внести дисба­ланс в организм, сейчас растет понимание, что иммунная система — это скорее МИД, который должен научиться разговаривать со всеми, кто попадает в организм, успокаивать их, а не во­евать. Грань понимания между патогенными и сапрофитными бактериями размывается: золотистый стафилококк носят в себе уже 25% людей, и с ними ничего не происходит. 

А в последние 15 лет в связи с масштабными международными проектами по исследованию генома человека, а затем и микробиома, наука открыла совер­шенно другой мир микроорганизмов внутри нас и выяснила, что от 70 до 90% бактерий, которые в нас находятся, вообще не культиви­руются. 

По некоторым оценкам, от 40% до 45% ДНК, которые были выявлены в процессе изучения микробиома, принадлежат микро­организмам, которые еще не имеют названия. Сейчас меняется понимание принципов работы иммунной системы.

fagoderm - копия110 лет назад появились первые исследования, доказы­вающие, что бактерии синтезируют молекулы, позволяющие им договариваться между собой о начале коллективных действий в организ­ме. При этом такие «переговоры» могут вести бактерии разных родов. Существуют бакте­рии, которые могут глушить другие бактерии, например, золотистый стафилококк.

Другими словами, представление о бактериальной среде сейчас очень сильно меняется. А чего сейчас требуют стандарты сертификации? Нам гово­рят: «Возьмите из музея штамм золотистого стафилококка и докажите на нем эффектив­ность препаратов».

Проверка препарата на дру­гом штамме бактерии, против которой он в са­мом деле действует, некорректна, говорят нам, поскольку этот другой штамм еще не описан, не внесен в музей. Кроме того, зарегистрировав нашу продукцию как лекарственный препа­рат, мы лишаемся возможности ее оперативно модифицировать.

Например, у нас 56 бактерио­фагов в препарате Фагодерм, мы получаем кли­нический материал из больницы и понимаем, что наши фаги не действуют. Если это косме­тическое средство, мы можем добавить в него другие фаги, а если это лекарственное средство, то его нужно проводить по стандартному кругу: доклиника, клинические испытания и так да­лее.

На это уйдет несколько лет. Мы пытались разговаривать с регистрирующими органами, но они нам сказали следующее: «Сдайте весь ваш бактериальный музей, поскольку у нас нет таких бактерий, сдайте все ваши фаги, поскольку у нас их тоже нет. И тогда приходи­те, будем вас регистрировать».

Человечество уже и так проиграло состязание с бактериями в изменчивости, но старые бюрократические подходы продолжают цепко держать за руки. Нужны такие антибактериальные решения, которые по скорости адаптации были бы со­поставимы с мутагенностью бактерий. Этим обладают бактериофаги, ибо природа наделила их такой возможностью. Надо лишь дать этой способности фагов проявиться в полной мере на пользу человеку.

Надо сказать, что во всем мире растет понимание того, что порядок реги­страции фаговых препаратов должен быть осо­бым, отличным от порядка регистрации обыч­ных лекарственных средств. Нам бы в России, имеющей самый большой опыт применения бактериофагов в мире, возглавить этот процесс, стать лидерами. Не так много областей, где наш авторитет признается всеми.

 —  А как же НПО «Микроген» удается регистриро­вать бактериофаги в качестве лекарств?

—  Во-первых, «Микроген» первым вышел на этот рынок и начал регистрировать свои препараты еще в 90-е годы. Кроме того, нужно иметь в виду, что все-таки это государственная структура. По­том, им удалось в то время получить регистраци­онные удостоверения, в которых был прописан не состав препарата, а против чего он действует. 

Мы сейчас находимся в неплохих отношениях с этой компанией, а год назад даже написа­ли им работу, помогающую составить паспорт бактериофага, описывающий, какие бактерио­фаги в этом препарате содержатся и как можно верифицировать присутствие именно этих фагов в готовой продукции.

—  Не проще вам было бы тогда просто объеди­ниться с «Микрогеном»? Вы бы им предоставили экспертизу, они — возможности продвижения и ре­гистрации продукции.

—  На самом деле какое-то время назад мы пред­лагали «Микрогену» взять фаговую часть на себя, насколько мне известно, для них это очень важная часть с точки зрения экономики. Но, мне кажется, они пока не очень готовы идти на такой риск и что-то менять в своих уже отстроенных процессах. У нас сейчас нормальные рабочие отношения. Нас даже сложно назвать конкурен­тами.

Основное направление «Микрогена» — ле­карственные средства (в первую очередь кишеч­ные препараты для дисбиозов в жидкой форме), у нас гелевые формы продуктов, а они ориен­тированы на другие рыночные ниши — стома­тологию, косметологию, оториноларингологию и другие. Наша стратегия — выходить на аудито­рию широкого потребителя, чтобы наши препа­раты стали антибактериальными препаратами первого выбора. 

«В мире сейчас потребляется от 800 до 1,5 тысячи курсов антибиотиков на тысячу жителей — это чудовищная цифра»

Поэтому сегодня мы должны предлагать решение, максимально адаптируемое к изменениям, которые происхо­дят в микробном мире. При этом в мире сейчас потребляется от 800 до 1,5 тысячи курсов анти­биотиков на тысячу жителей — это чудовищная цифра.Правительства многих стран развернули работу по снижению применения антибиотиков сверх объективно необходимых случаев.

—  На какую долю рынка вы рассчитываете?

—  Сложно сказать. Но я исхожу из того, что человечество уже проиграло борьбу с бактери­ями. Сегодня в мире уже никто всерьез не раз­вивает направление антибиотиков, потому что для одного препарата нужно 10—15 лет и мини­мум $3—4 млрд инвестиций, а резистентность к нему может наступить уже через две недели после начала его применения.

Напри­мер, Франция в начале «нулевых» проводила общенациональную кампанию по сокращению применения антибиотиков под лозунгом «Ан­тибиотики не автоматически!». Благодаря этой кампании страна смогла за три-четыре года сни­зить количество курсов на тысячу жителей с 1 500 до 1 300, то есть на 15%.

А у нашей страны есть огромное преимущество по сравнению с зару­бежными странами — это высокая толерантность к фаговым препаратам и врачей, и населения ввиду длительного опыта применения этих средств в СССР и затем в России.

Я думаю, у нас есть все шансы снизить потребление антибио­тиков в России на 50%, а это фантастическая цифра! Есть исследования, показывающие, что 70% антибиотиков в мире выписываются без до­статочных оснований. Во время опросов врачей спрашивают: «Вы же знаете, что антибиотики не влияют на вирус. Зачем вы их выписываете?» 

Первый ответ: «А вдруг будут осложнения», вто­рой ответ: «Я не до конца уверен, что это вирус­ная инфекция, вдруг — бактериальная», третий ответ: «Пациент настоял».

То есть все знают, что так не нужно делать, но всем так проще. Мы же не говорим, что средства с бактериофага­ми - это панацея, мы говорим, что они точно не повредят вашему организму. У антибиотиков, безусловно, есть свое место. Но зачем хвататься за антибиотики при обычном насморке? Попро­буйте по-другому.

Сейчас самое важное, чтобы скорость адаптации препарата была соизмерима со скоростью изменения бактериальной среды. При этом мы ни в коем случае не говорим о том, чтобы отнять у антибиотиков рынок. Скорее мы хотим предложить потребителю разумную альтернативу.

—  Сколько продукции на основе бактериофагов сейчас продает ваша компания?

—  Тысячи штук в месяц. И продажи растут — не­сколько лет назад мы продавали всего несколько сотен штук в месяц. Один препарат в среднем стоит на рынке 1 тысячу рублей, соответственно наша годовая выручка — это десятки миллио­нов рублей. Мы сейчас выходим в новые ниши рынка — работаем с педиатрами, делаем много проектов по ветеринарии, в том числе с MBAим. К.И. Скрябина. Например, наша продук­ция помогает при лечении бронхита у лошадей.

В этом году за применение этого препарата мы даже получили премию на выставке «Агро-2016». Много работали с птицей — например, выясни­ли, что можно эффективно выращивать цыплят, выпаивая их фагами, без каких-либо антибио­тиков. Фаги помогают во время послеродовых процедур у коров и при многих заболеваниях животных.

—  Как планируете в дальнейшем развивать этот проект?

—  Планируем и дальше популяризировать на­правление, просвещать как врачей, так и потре­бителя. Например, открыли на сайте рубрику «Знаете ли вы, что...». Возможно, создадим канал на Youtube с лекциями специалистов-биотехнологов для врачей, которым это интересно. Расширяем нашу клиническую и производ­ственную базы.

В прошлом году мы приобрели у государства пакет акций Института инже­нерной иммунологии. Мы оставили прежний коллектив и наработки института и хотим постепенно сделать здесь биотехнологический кластер — не только для себя, но и для других заинтересованных компаний данного профиля. Здесь есть неплохая территория, инженерная инфраструктура. Будем все это развивать, при­влекать инвестиции.

Сам «МикроМир» начинает работы по созданию современной лаборатории, в перспективе видим потребность в небольшой гостинице, чтобы молодежь могла работать здесь вахтовым методом. Сейчас упор будет делаться на развитие исследовательской базы, а в пер­спективе возможно и создание производства.

—  За сколько купили?

—  За 76 млн рублей.

—  А как развивается еще одна ваша компания — «Ребион»?

—  Судьба этого проекта еще труднее. Если фаги людям еще как-то понятны, то эта компания специализируется на аэрозольных препаратах на базе эфирных масел, обладающих мощным бактерицидным, бактериостатическим, проти­вовирусным эффектами. Эти средства являются прекрасными средствами профилактики инфек­ций, передающихся воздушным путем, но объ­яснить потенциальным клиентам действие этих продуктов довольно сложно.

Люди вообще мало думают о профилактике, и доказывать профи­лактический эффект весьма непросто — нужны очень большие массивы данных. Хотя у нас есть очень хорошие результаты.

К примеру, несколь­ко лет назад мы с трудом договорились с одной из школ о том, что проведем там эксперимент — все сертификаты безопасности и гипоаллерген­ности у нас имеются. Во время перемены в отсут­ствие детей мы распыляли наши аэровитамины в одном из классов. А в конце года директор дал нам помесячный отчет.

Оказалось, что в этом классе общая заболеваемость детей снизилась примерно на 40% по сравнению с другим клас­сом и с этим классом год назад. Есть большой массив данных, полученных из туберкулезных диспансеров, доказывающих, что от распыления наших средств в палатах с самыми тяжелыми больными их состояние улучшалось, а смерт­ность падала в разы.

—  Ваши новые проекты уже окупились?

—  Часть из них не требуют дополнительных вложений, в другие я продолжаю инвестиро­вать. Но как рассуждает венчурный инвестор или бизнес-ангел? У него есть несколько про­ектов, и, если хотя бы один из них выстрелит, он покроет затраты на все остальные. Какой из них выстрелит, до конца никогда невоз­можно предугадать.

Меня привлекает то, что основа моих проектов — это то, что созда­но самой природой. В природе есть ответы на все или большинство вопросов, с которыми сталкивается человек в области здоровья. Надо искать эти решения и лишь придумывать спосо­бы сделать эти решения доступными для людей.

 —  Брат поддерживает ваши бизнес-инициативы?

—  Безусловно. Его это очень интересует. Брат активно участвует в популяризации нашей продукции в тех кругах, в которых он вращается. Я, например, отправлял нашу продукцию по его рекомендации в администрацию президента, в МИД и другие структуры. Михаил Юрьевич активно консультирует нас, мы обсуждаем стра­тегию и многие другие вещи.

—  А сегодня, погрузившись в медицинский рынок, как вы оцениваете деятельность брата на посту министра здравоохранения?

—  Я бы не хотел давать какие-то оценки, не ду­маю, что у меня достаточно информации, чтобы компетентно судить об этом. Я только понимаю, что медицина является, наверное, самой консервативной областью человеческой деятельности.

Но если в части лечения консер­ватизм и осторожность врача являются скорее благом, то в области управления процессами это никакое не благо, а тормоз. Мы еще не вышли из той парадигмы управления середины про­шлого века, согласно которой только врач может руководить лечебным учреждением или отраслью здравоохранения.

Между тем управление — это такая же область особых знаний и компетен­ций, как и медицина. Когда я слышу, что хирург управляет крупным центром и при этом еще по шесть — восемь часов оперирует, я понимаю, что есть огромное количество важных вопросов управления центром и большое число людей ждут неделями и месяцами решения начальника.

Лучшая мировая практика управления помещает руководителя не на самый верх пирамиды, а в са­мый низ. Его задача — обеспечивать нормальное функционирование специалистов, а не брать штурвал на себя по каждому мелкому поводу.

Я могу задать десяток вопросов такому врачу, прекрасному хирургу, по вопросам управления центром, на которые он не только не ответит, но даже не поймет, о чем я спрашиваю. Ме­неджмент — это не нагрузка к основной специ­альности, а отдельная специальность. В этом, мне кажется, суть того непонимания действий Михаила Юрьевича, с которым он столкнулся в среде медицинской общественности.

Сегодня медицина во всем мире вошла в полосу управ­ленческого и финансового кризисов. Становится совершенно понятно, что управлять ею по ста­рым лекалам уже невозможно. Просто во всех странах мира стало катастрофически не хватать денег на эту старую модель. И это не только демография. Сама экономическая модель меди­цины, когда потребитель платит за процедуру, а не за результат, себя исчерпала. Старая модель долгое время всех устраивала: и врачей, и страхо­вые компании, и фармбизнес, и застрахованных пациентов. Всех!

В развитых странах за послед­ние несколько десятилетий средние расходы на одного пациента выросли в десятки раз, и вот наступил момент, когда на такой рост боль­ше денег нет. Наступает время кардинальных реформ управления здравоохранением, и в пер­вую очередь — его экономической модели. И эту реформу должны делать управленцы и финанси­сты, а не врачи.

Михаил Юрьевич это понял еще 10 лет назад и попытался запустить необходимые преобразования. Сейчас, 10 лет спустя, все те же проблемы встали еще острее, только в значитель­но менее благоприятной макроэкономической ситуации в стране. Но без профессионального системного подхода мы получим, как обычно, вариант: «Кто не спрятался, я не виноват!»

—  Ваш брат был основателем страховой компании «МАКС», но уже много лет опровергает свое уча­стие в ней. Как оно есть на самом деле?

—  Он вышел из этого проекта еще в конце 90-х и передал свою долю мне.

—  У вас сейчас контрольный пакет акций «МАКСа»?

—  Скажу так: довольно большой.

—  Медицинская структура «МАКСа» развива­ла клиники в регионах России. Эта стратегия сохраняется?

—  Да, мы действительно думаем о том, чтобы создать сейчас новые медицинские центры, как традиционные, так и с новым подходом в об­ласти регенеративной медицины. У компании уже есть клиники в Белгороде и Томске. Просто сейчас не очень благоприятная ситуация с точки зрения инвестиций, поэтому мы пока только • раздумываем о дальнейшей стратегии.

—  Недавно в отношении Внешпромбанка, со­владельцем которого вы являетесь, была начата процедура банкротства. Насколько вы пострадали от этих событий?

—  Пострадал, безусловно, поскольку я был не только акционером, но и вкладчиком этого банка. Но ситуация по-прежнему остается непо­нятной. Выясняется, что там было очень много фальсификаций с документами, выписками, кредитными договорами. Следствие работает над этим, а руководство банка, насколько я знаю, никаких объяснений случившегося не дает.

Для всех пострадавших это выглядит действительно странно, поскольку много людей были в хоро­ших отношениях с президентом банка Ларисой Маркус, и мы все задаем вопрос: почему больше всего пострадали именно близкие к ней люди, которые все эти годы ее активно поддерживали и помогали.

 

ИСТОЧНИК: VADEMECUM #6 (117) 28 марта — 3 апреля, 2016 www.vademec.ru

ТЕКСТ: ОЛЬГА ГОНЧАРОВА

Яндекс.Метрика